Шинель-FM, или Все мы немного Башмачкины. Как в Краснодаре «перекроили» Гоголя

В краевом академическом театре драмы показали премьеру «Шинели». На малой сцене постановку осуществил режиссер Артем Акатов из «Одного театра» — как победитель весенней творческой лаборатории «Пушка». Несмотря на ее ориентированность на госпрограмму для юношества, молодежно-поверхностным спектакль не назовешь, считает журналист Нина Шилоносова.

Помню, как в начале двухтысячных различные краснодарские столоначальники из департаментов краевой и городской администраций обижались, когда журналисты про них писали «чиновники». Слово казалось им оскорбительным, а тут подоспел закон 2005 года — в РФ ввели классные чины для госслужащих. И кое-кто стал настаивать, чтобы при должности указывался его ранг.

А начиналось всё при Петре Первом. Император ввел свою (! — жен. род) «Табель о рангах» — соотносящуюся иерархию военных, статских, придворных в виде 14 рангов. Это был и жесткий каркас госслужбы, поощрявший дворян, и возможность сделать карьеру низшим сословиям.

Как мне кажется, такое историческое предуведомление необходимо, иначе не понять, чего все носятся со званием «титулярный советник» главного героя «Шинели».

Акакий Башмачкин — чиновник IX класса, одна из низших должностей в госвертикали. «Образ титулярного советника воплощает характер человека без амбиций и перспектив» — известный штамп русского литературоведения. «Все мы вышли из гоголевской „Шинели“»…

Такой же чин был, например, у Аксентия Поприщина из «Записок сумасшедшего». У Достоевского — Яков Голядкин из «Двойника» и Семен Мармеладов в «Преступлении и наказании». Как правило, многие не могли подняться дальше по карьерной лестнице и к званию приклеилась характеристика — «вечный».

Маленький, незначительный человек — тот самый, что застрял на начальной ступени службы и которым может помыкать любой, кто рангом круче. Или же он сам подражает вышестоящим. Пушкин писал, что «чины сделались страстию русского народа». Говоря современно, чиновничий менталитет.

Детективно-социальная драма, социально-мистический детектив — такие жанровые определения дают театр и режиссер. Социальный — про устройство общества. Постановщик нашел ход, который позволил рассказать о герое, не показывая его. Придуман следователь (Роман Бурдеев. Еще Андрей Бражник), который изучает историю г-на Башмачкина как вероятного преступника, сдирающего с жителей столицы их форменные пальто.

Авторское повествование поделено между четырьмя исполнителями. Есть два состава, я видела достойный ансамбль Виталия Стеблецова, Асира Шогенова, Александра Крюкова и Анастасии Поддубной. Они же — три дворника, два чиновника, два значительных лица, портной Петрович и его жена, квартирная хозяйка, будочник, призрак, … секретарша и трое радиоведущих. Кто-кто? Ну, еще допустим условную пишбарышню в департаменте, но студия прямого эфира с фикусом на столе и разговорное шоу о таинственных нападениях на улицах Петербурга?..

Радиостанция формата fm — прямая отсылка к давно существовавшей программе «FM Достоевский». И соответственно, к самому Федору Михайловичу (вы же тоже ловили себя на мысли, что «Двойник» — это чистый Гоголь?).

Такой нестандартный подход дает возможность покроить этот сценический «капот» с другой изнанкой (коленкором) — лихо, даже с драматической клоунадой (недаром там чайка, как у «Лицедеев»). С одной стороны, поэтике Гоголя смех никак не претит, с другой… Не потерялась ли за буффонадой трагедия Акакия Акакиевича?

«С одной стороны море, с другой — горе, с третьей — мох, с четвертой — ох!» — дерзко процитировал шут Балакирев анекдот про столицу царю Петру. Говорят, мерзлотный климат виноват в бедах горожан. Художник-постановщик Иван Мальгин удачно создал компактный, фоновый, но значительный город, в котором «все улицы и домы слились и смешались». В его сугробах запросто гибнут люди. Но торчит имперский Александрийский столп посреди престольного града.

И по его проспектам и площадям снуют чиновники из министерств, коллегий и департаментов в шинелях. Гражданские отличаются от военной формы — это пальто свободного покроя с меховым воротником и пелериной. Бедный Башмачкин, долго сопротивлявшийся пошиву приличествующего службе нового капота, в итоге соглашается: «В самом деле, две выгоды: одно то, что тепло, а другое, что хорошо». И отношение к себе и жизни у пожилого Акакия Акакиевича меняется. Всё это мы узнаём, повторяю, из рассказов окружения титулярного советника.

Но по темным улицам Петербурга не только чиновники бегают — грабители отбирают обновку. Большая беда для маленького человека случилась незаметно, узнаем мы о ней лишь по вскрику за заснеженными домами…

Шинель становится вещью судьбоносной: украденная, она заставляет робкого переписчика возмущаться и требовать справедливости. А это почти бунт! Бессловесный Башмачкин стал в повести шумным призраком-мстителем, более значительным лицом, чем при жизни. Но в постановке Акакий Акакиевич зрителю всё-таки остается неведом, и проявить эмоции по отношению к нему мы не можем.

Некто в бесформенном мешке-балаклаве раздевает петербуржцев, разоблачает генералов. Молчаливый следователь пытается понять, что стоит за привидением, и натыкается на … испуганного дворника в той самой дерюжной балаклаве. Фикус завял, снег вьюжит…

Служитель закона в форменном пальто пытается сжечь свои записи, затем снимает фуражку и… тоже надевает мешок.

Звучит «Элегия» Леонида Федорова на стихи Александра Введенского: «Эй, слуги огня, Я пред вами, вяжите меня. Лижите меня И казните меня…»

Начав с практически анекдота, режиссер к концу решил умножить притчевость «Шинели». Финал можно трактовать по-разному, мне нравится думать, что «все мы немного Башмачкины»: были никем, а стать хотим городской легендой.