«Мой папа — Коля Деревянный»: дочь криминального авторитета рассказала о реальной жизни в 90-е

«Папу мы очень боялись и очень уважали. Он никогда нас не бил и даже не повышал голос. Но одного взгляда было достаточно, хоть он не старался быть грозным. Авторитетность от него мы всегда ощущали, хотя в то время даже и не осознавали почему. Для нас он был просто любимым папой, к которому все обращались за помощью. Но в школе все знали, что наш отец — Коля Деревянный».

Период перестройки был одним из самых тяжелых в истории новой России. Новая власть, новые законы и новые условия, в которых людям приходилось учиться жить. Сейчас про «лихие 90-е» говорят, как о полузабытом криминальном сериале или городской легенде. А мы предлагаем посмотреть на то время глазами тех, чьи близкие держали в страхе целые города.

Рассказать свою историю журналисту V1.RU согласилась Наталья Горшенева — младшая дочь одного из крупнейших авторитетных бизнесменов Волгограда середины 90-х, известного как Коля Деревянный. Каким Николая видела его семья и как его дела меняли жизнь города — в нашем эксклюзивном материале.

Сколько помню детство, мы всегда жили небогато. Мое первое воспоминание — старый бабушкин дом и маленькая комнатушка, где мы ютились всей семьей. В доме было три комнаты: просторный зал и две маленькие в шесть квадратов. Как хозяева, бабушка с дядей жили в гостиной. Ну а мы в маленькой комнате. Там стоял старый диван, который был всегда разложен, рядом шкаф для одежды, а на полу валялись матрасы. В доме даже не было воды. Чтобы помыться, постирать вещи или хотя бы приготовить покушать, приходилось бегать к колонке с водой.

Нас в семье было шестеро: мама с папой, старшая сестра Оксана, я и два младших брата — двойняшки Витя и Вася. Помню, как мы с отцом ездили к маме в роддом, когда она их родила. Это было где-то в начале 80-х, мы приехали туда ближе к ночи. Папа перевязал веревкой большую банку с супом, а мама поднимала ее наверх, к себе на второй этаж.

Папа с нами редко ночевал. У него была комната от завода в мужском общежитии на Поддубного, 5. Мы к нему с семьей периодически приходили. Все мужчины там относились к нему с большим уважением. В подвале они устроили спортзал: там стояли боксерские груши, стол для настольного тенниса и «шведские стенки». Он всегда был против употребления алкоголя, особенно при нас. Настаивал, чтобы все занимались спортом.

Всё детство мы с ним «боролись». Он руку поставит, а мы на него вчетвером. Всё равно нас перебарывал. Помню его большие руки со сбитыми костяшками. И палец один, который не сгибался. Видимо, сухожилия где-то подбил. Но нам не рассказывал, как.

Родители как многодетные долго стояли в очереди за квартирой. Отец нас всей семьей отправлял в администрацию, чтобы мы упрашивали их выдать нам жилье. А однажды ночью пришел к нам домой и говорит: «Мы переезжаем». Это был конец 80-х, я как раз в первый класс уже ходила. Мы собрали какие-то вещи, сели в машину и поехали на Инициативную. Там был двухэтажный дом, где жила одинокая бабушка, которая недавно умерла. А так как родных у нее не осталось, квартира должна была отойти государству. И, видимо, папе об этом кто-то рассказал из друзей. Мы приехали, он выбил входную дверь, и мы стали там жить.

Квартира была не очень большая, всего 50 квадратов и две комнаты. Но после маленькой комнатушки это был рай. Время от времени к нам приходили милиционеры. Угрожали посадить маму в тюрьму, а нас отправить в детдом. Это продолжалось где-то год, пока нам не выделили наконец свою трехкомнатную квартиру, и мы переехали туда. Сначала жили на подселении с каким-то дедушкой. А когда он умер, заняли и его комнату.

Мы очень сильно любили эту квартиру, особенно папа. Мама хотела продать ее, уже когда папа с нами не жил, но он не разрешал. Видимо, надеялся, что еще вернется. Он по характеру был собственником. Даже когда жил с другой женщиной, запретил матери с кем-то встречаться. Сказал, что теперь она принадлежит ему до конца жизни.

Наш дом всегда был как проходной двор. У нас всегда было много незнакомых мужчин. Приходишь из школы — они за столом сидят, а мама на кухне суетится, готовит. Мы, дети, тогда не знали о его делах. Знали, что спортсмен, что «Птичьим рынком» управляет. Но проблем с его конкурентами у нас никогда не было. И рыбка дома была всегда.

С нами папа бывал редко. Но очень сильно любил природу. Мы с ним периодически куда-то ездили. Чаще всего на Волгу. Уплывали на другой берег на моторной лодке, и отец начинал готовить. Всё время то шашлыки из осетрины с мужиками жарили, то шулюм варили. Даже на «Птичьем рынке» у него был кулинарный уголочек. Ножом резать не любил. Мы с сестрой придем, он колбасу разламывал на всех поровну.

Он вообще очень щедрый был, особенно на угощения. Как-то раз лежала в больнице, так он привез целый багажник арбузов. Куда мне столько? А он говорит: «Это на всех, пускай остальные угощаются». И так всегда было. Из Москвы как-то приехал, привез тортов киевских и ящик мороженого. Зовет детвору со двора на помощь, разгрузить. Они ему помогают, а он им всем мороженое раздает. Я к этому очень ревностно относилась, мне всегда жалко было. А он делиться любил, да и нас всегда учил этому.

Учил он нас говорить правду, никогда не врать и не лукавить. Хотя получалось сложно. К примеру, дали мне как-то большую стеклянную банку, послали за молоком. Отец его очень любил, мог в день по три литра выпивать. А тогда по дворам разъезжали молочные цистерны, как сейчас стоят с квасом, — к ним кто с бидонами, кто с бутылками ходили молоко покупать. А у меня банка была. Я с ней обратно поднимаюсь, а она из рук выскользнула и упала. Вся лестница была в молоке и осколках. Прихожу домой, он меня спрашивает про молоко. Я говорю: «Не было, кончилось» — и бегу в комнату. Он в подъезд вышел, увидел картину, возвращается ко мне и начинает допрос.

— Тебя отец когда-нибудь обманывал?
— Нет.
— А почему ты врешь? Ты же знаешь, что обманывать нельзя?
— Я больше не буду.

В школе я на отлично училась, но однажды мне поставили жирную красную двойку. И что делать? Как родителям дневник показать? Начала эту двойку ластиком тереть, чуть дыру не протерла. Отец дневник открывает, видит это и опять начинает разговор. Смотрел на меня каждый раз как удав на кролика.

Еще один любимый урок был — пунктуальность. К примеру, хотела я себе что-то из одежды прикупить. У мамы лишних денег не было никогда. Значит, надо идти к папе на «птичку». У него там офис был, рядом баня, а внутри, как в фильмах, — бильярдный стол. Приходишь, а он говорит: «Возвращайся завтра в 9, я тебе дам денег». На следующий день опять к нему:

— Че, за деньгами пришла?
— Да.
— А время сколько?
— Ну 09:09.
— Ты опоздала. Приходи завтра, в 9.

Я на следующий день уже со всех ног к нему, чтобы не опоздать. Прихожу в 08:45, а он меня опять разворачивает: слишком рано пришла. Уже на третий раз, когда я по часам ровно в 9 вошла, он мне уже дал денег.

О том, что Советского Союза не стало, мы узнали в школе. Я была сначала октябренком, потом пионером. Мы всегда ходили в форме: носили фартуки, пришивали манжетки. А как Союз распался, нам пришли и сказали: ходите в чем хотите. Этого «в чем хотите» у нас не было, поэтому надевали что попало. Кто-то был в джинсах, кто-то в кофтах. Тогда у нас модными были свитшоты с надписью BOYS, а у мальчиков спортивные костюмы.

Папа ушел из семьи, когда мне было 12 лет. Начал жить с другой женщиной. Я уже ходила в шестой класс. Говорил нам: «Вы дети мои, я вас не бросаю. Когда вырастете, поймете меня». А я до конца не хотела верить в это. Очень сильно переживала. Мечтала о том, чтобы со мной что-то ужасное случилось. Тогда меня положат в больницу, родители ко мне приедут и обязательно помирятся.

На «Птичий рынок» к папе я тогда ходила чуть ли не каждый день. Мне его очень не хватало. Искала глазами его машину возле «Баварии», где он с друзьями часто собирался. А он никогда не прогонял. Обнимет своей тяжелой рукой, посадит на колени… Хотя сильной ласки от него не было никогда. Даже, наоборот, чувствовалась какая-то жесткость. Хоть я и не осознавала до конца почему.

Особенно тяжело было маме. Оно осталась одна с четырьмя детьми. Работала на двух работах: днем — смену на «Красном Октябре», а ночью в киоске торговала. Она работала в небольшом продуктовом киоске. Может быть, папа и его охранял. Одну или две ночи только мы видели маму дома.

Она нас за деньгами к отцу постоянно отправляла. А он учил, что просить их нельзя. Вот вообще. Приходилось придумывать всевозможные истории: то я в очереди стою, и мне денег не хватает, то на проезд нужно. Отец помогал, конечно, время от времени. Но всё время возмущался, куда мы эти деньги деваем. А мы их банально проедали. Всё на еду уходило.

И работать я пошла рано, в свои 15 лет. Дядя предложил пойти к нему продавцом на Северный рынок, мясом торговать. Я согласилась охотно. А через пару недель, когда в процесс влилась, попросилась в долю, 50 на 50, если я на мясо добавлю. Пошла к папе, взяла у него в долг 1,5 миллиона на корову, какое-то время мы вместе поработали, а потом я одна осталась: дядя пил много.

Мне казалось, что в то время все жили одинаково. Одинаково бедно. Даже когда мы переехали в квартиру, а папа стал дарить золотые украшения, мы никогда не шиковали. Даже помню, когда ремонт делали, на покупку мебели мы брали ссуду. Папа немного денег добавил, а остальное всё своими силами с мамой.

Я больше всего ждала дней, когда на «Красном Октябре» давали зарплату. Тогда все на рынок массово шли за продуктами и продажи были хорошие. Отец всего раз приехал на меня посмотреть, чем занимаюсь, одобрил. У меня на рынке проблем не было, и денег за места с меня не брали. Хотя вокруг случалось всякое. Как-то раз у женщины прям из уха выдернули серьгу, вместе с мочкой. Вокруг всё в крови было. Или мальчишки бегают, шапки ворованные пытаются продать.

Однажды и с меня так содрали. Я очень мечтала о норковой шапке, но денег не было. У папиной сожительницы она была, и я ему прямо говорила, что хочу такую же, и он подарил. Только от него вышла, довольная, надела ее. А на улице как раз дождь прошел ледяной, и я шла потихоньку, чтобы не поскользнуться. И тут ко мне подбегают два школьника, лет по 15, один меня под руки схватил, второй шапку сорвал, и побежали. Потом вижу: один мальчишка второго одергивает, что-то говорит ему, а тот глаза вытаращил, шапку бросил, и они умчались.

У нас в Краснооктябрьском регулярно грабили квартиры. А затем, чтобы замести следы, поджигали. Например, у папы был друг по кличке Мультик. Он сам киосками владел, а отец, судя по всему, их охранял. И у Мультика была дочка примерно моего возраста, очень неспокойная. По малолетке сидела за гоп-стоп и часто из дома сбегала. Пришла она так однажды к нам. Меня в ту ночь дома не было, мама на работе. Были только сестра и братья, братья уже спали. Сестра ее встретила, накормила, чай вместе попили, и она спать легла. А девочка эта позвала подельников, и квартиру они нашу обнесли. Отец как раз из Иерусалима подарков привез: магнитофон, две шубы, кожаные плащи… А чтобы улик не оставлять, залили всё бензином и дверь снаружи заперли, чтобы никто не выбрался. Первыми проснулись от огня мальчишки. Открывают дверь в зал, а там всё в пламени. Кое-как сестру разбудили, а потом держали ее: она от страха хотела с четвертого этажа выброситься. Накрылись одеялами, стали сами тушить, и тут как раз пожарные подъехали.

В протоколе было написано «Неосторожное обращение с огнем». Потом уже узнали, что сестре в чай перед этим подсыпали снотворное. Папа мой, конечно, об этом прознал. Не знаю, как они вопрос решали, но Мультик с себя золотую цепь снял и ремонт в квартире оплатил. А дочь свою где-то за границей спрятал. Хотя, насколько знаю, в тюрьме она за кражу потом всё равно отсидела.

Незадолго до трагедии у нас умерла бабушка. Ее похороны мы переживали тяжело, особенно мама. Мне кажется, папа чувствовал, что скоро умрет. За день до этого весь день ходил подавленный. Как ни спросишь у него, что случилось, отвечал: «Всё нормально».

На следующий день, 3 сентября, у меня был первый день занятий в колледже. Первая пара, и тут стук в аудиторию. Забегают какие-то парни, отпрашивают меня с уроков. Говорят, что-то срочное. Я занервничала, но с лекции меня не отпустили. Уже в коридоре они меня встретили и всё рассказали. Мы сразу же поехали к сожительнице. Она сразу дверь открыла, вся заплаканная, и говорит: «Коли больше нет».

Помню, что за день до похорон был жуткий ураган. Очень холодно, и ветер сумасшедший. Людей собралось тогда много. Друзья его нас успокаивали, говорили: «Не переживайте, мы вас поддержим». Не поддержали. Лишь один папин друг нам сразу купил стиральную машинку, а второй вернул долг, который занимал у отца. Его друзья хотели, чтобы эти деньги в группу пошли, а он принципиально всё нам, семье и детям, отдал.

Первый месяц я перестала ходить в колледж. Директор папу знал хорошо. В кабинет меня вызвал, говорил: «Папа был бы рад, если бы ты учебу окончила, понимаешь? Жизнь продолжается, и жить надо дальше». И мы учились. Учились жить без него. От отца нам досталась квартира, несколько гаражей и недостроенный частный дом. Всё остальное отошло сожительнице отца. Гаражи мы продали, дом так и стоит недостроенным, а в квартире до сих пор живем.

Весь этот криминал 90-х нас особо не коснулся. Да, было тяжело. Когда приходилось по два дня стоять в очереди за томатной пастой, а маме на заводе выдавали зарплату кастрюлями — «как хотите, так и справляйтесь». Но сейчас это уже как-то забылось. Другое время, другой период.

И про папу ничего плохого сказать не могу. Семьи его дела никак не касались. Только авторитет: когда можно было решить вопрос, сказав, что ты дочка Деревянного. А для нас он всегда был просто любимым папой. В 17–18 лет, когда нам хотелось папиной поддержки, его рядом с нами уже не было. И сейчас нам, конечно, его очень не хватает.