«Мы сидим как у разбитого корыта». Что мешает беженцам с Харьковщины начать новую жизнь в Краснодаре?

«Дома я спала, кровать была возле окна. Просыпаюсь, слышу — летит ракета. Я поворачиваю голову, в окно ее вижу. Встаю с кровати, начинаю идти, а сзади стекло сыпется, рама летит, — вспоминает о жизни в Харьковской области 48-летняя Светлана Нимчин, заваривая кофе в небольшом номере отеля. — А я просто иду спокойно в коридор. Вот в таком ритме я жила последний год. Тебе сахара?»

В декабре 2025 года женщине удалось покинуть Купянск под обстрелами. Так она попала в пункт временного размещения в Краснодаре, где теперь живет с 22-летним пасынком, которого ласково называет Санькой. Выбраться удалось не всем: женщина до сих пор ничего не знает о судьбе своего мужа и свекрови.

Вместе со Светланой в ПВР живут еще 77 человек из Харьковской области. Люди, начиная с 2022 года, бежали из зоны боевых действий, потеряв всё: дома, квартиры, машины, работу или даже бизнес. В краевой столице им обещали помочь с жильем, но спустя пару лет власти решили выселить беженцев из обжитой гостиницы и даже из Краснодара. В отчаянии они обратились в редакцию. Журналистка и фотограф 93.RU приехали в гостиницу, чтобы выслушать людей, пытающихся собрать свою жизнь заново. Оказалось, что выселение — далеко не единственная проблема.

«Иной раз лежишь и думаешь, как мы от них бегали. Как я прошла 16,5 километра с вывихнутой ногой, если я сейчас на третий этаж поднимаюсь и задыхаюсь. Но это всё благодаря пасынку. У меня реально были моменты, когда я говорила: „Всё, Саш, брось, я уже не могу“».

Светлана упирается рукой в стол — со стульями в номере проблемы, журналистка заняла единственный, — делает глоток кофе и начинает свою историю с самого начала.

Родилась в 1978 году в семье военных в немецком Шверине, вскоре переехали в Полтавскую область. Здесь она окончила школу, поступила в мединститут, но через два года бросила учебу и вышла замуж. В конце 90-х родила троих детей: сына и дочерей-близняшек. Но семейная жизнь не сложилась, и в начале 2010-х женщина разошлась с мужем. Работала в кафе в Карповке, пока по воле случая не оказалась в Купянске — позвали на работу знакомые.

«Я первый раз в Купянск приехала, кстати, поездом Харьков — Владивосток, тогда еще ходил такой, — вспоминает Светлана. — Я вышла на Узловой и сказала: „Я буду тут жить“. Вот не знаю, почему-то было ощущение, что я дома. У меня до этого никогда не было такого ощущения».

В темном гостиничном холле без окон к полудню собираются люди. Бабушка с тростью садится в кресло напротив широкой двери и надписи «Ресторан». Следом подходят и другие: женщины и мужчины разных возрастов. Все они живут в государственной гостинице «Платан» в центре Краснодара, которая последние несколько лет работает как пункт временного размещения для беженцев из Харьковской области. В основном из Купянска и окрестностей.

Около 15 человек проходят в узкий коридор, где из света есть только пару лампочек вдоль пола. Вокруг тишина. Невысокая пожилая женщина в черном, вжавшись в стену возле кресла, тихо говорит, что всё нормально и проблем особо нет. Кроме той, что администрация Кубани хочет выгнать их из отеля уже через две недели (к 30 сентября).

«Основной вопрос у нас — жилье, то есть нет помощи, сертификата или компенсации за потерянное. За то, что мы там потеряли. И теперь нас отсюда тоже выселяют. А люди-то разные. Люди-пенсионеры, болеют, люди учатся, вот студенты у нас тоже есть. В моем случае у дочек нет общежития, у других есть, но нет мест», — говорит одна из женщин.

«Если взять нас всех, грубо говоря, 80 человек, в среднем, зарплата 30 тысяч. Жилье за 20 тысяч. Оплачивать коммуналку, детям учиться, старикам лечиться. Как?» — добавляет другая.

В 12:40 дверь открывается, и люди с судочками тянутся внутрь. Когда-то они ели прямо в помещении ресторана, но сейчас еду им дают с собой, чтобы они обедали в своих номерах. Сегодня в меню рис и тефтели.

Светлана Нимчин окончательно переехала в Купянск лишь к 2016 году, когда подросли дети. Здесь она встретила нового мужчину и начала жить вместе с ним. Незадолго до начала СВО семья подумывала переехать в Россию, но то не хватало денег, то времени. Так и дотянули до февраля 2022 года.

Сначала всё было относительно спокойно. Как вспоминает Светлана, они легли спать на Украине, а проснулись в России, «отделавшись легким испугом». Многие жители города не стали уезжать, думая, что скоро всё закончится и жизнь продолжится в прежнем русле. Первое время так и было: чтобы прокормить семьи, люди устраивались на работу теперь уже при новых властях.

«Муж уже подписал договор на железке с Россией. Сын тоже работал. Теперь они оба в розыске у СБУ за то, что работали на Россию. Они говорили нам потом, мол, „вы не должны были идти на сотрудничество“. Подождите, а семью я чем должна кормить? Флагом, конституцией или гимном?» — с возмущением говорит Светлана, вспоминая события 2022–2023 годов.

Осенним утром 2022 года Светлана проснулась пораньше, чтобы пойти на огород за огурцами и помидорами. Выйдя из дома, она увидела, что по улице бегают «зеленые человечки с синими повязками». Местные тогда поняли — теперь начнутся более активные боевые действия.

Переживая за дочь и маленькую внучку, женщина настояла на том, чтобы они уехали в Полтаву к родственникам. Это случилось в начале 2023 года. Другие дети переехали еще до этого: сын с семьей на заработки, вторая дочь вот-вот должна была родить, поэтому уехала в более безопасное место. Сама Светлана осталась в Купянске с мужем, его матерью и пасынком Сашей в надежде, что скоро военные действия прекратятся.

Пока основная масса людей заходит в столовую, ко мне, хромая, подходит 50-летний мужчина. Он представляется Олегом и переживает, что в темноте я ничего не увижу в справке об инвалидности, которую он держит дрожащей рукой. В 2022 году Олег Владимирович получил ранение и лечился на территории Луганской области. В справках написано, что у него минно-взрывная травма, но у врачей в Краснодаре она почему-то стала бытовой. Мужчина скромно интересуется, могу ли я узнать, положены ли ему здесь выплаты или жилье, как гражданскому, получившему ранение.

«Я пострадал в результате боевых действий. Я не могу понять, почему она стала бытовой. Вот справки, непосредственно с ЛНР, — мужчина протягивает их мне, стараясь побыстрее вытащить из файлов, и продолжает. — Туда привезли меня военные со своими ранеными. Вы сможете узнать, что мне делать? Меня зовут Олег, 107 номер».

Бронзовая статуя знаменитой уроженки Полтавы Клары Лучко стоит на гранитном постаменте перед входом в гостиницу «Платан». Советская актриса с легкой улыбкой в образе казачки держит за спиной куст калины — символ одноименной песни из фильма «Кубанские казаки».

Прямо за ней — мраморные ступени, ведущие в трехэтажное здание, спрятанное за деревьями. Гостей встречает ресепшен, где днем буднего дня никого нет — только табличка с приглашением вступить в казачий батальон БПС «Покров» и обещанием заработать почти 4 миллиона рублей всего за год. Вокруг — светлый интерьер с темно-синими мебелью и коврами.

Гостиница «Платан» на 80 номеров, где поселили беженцев, расположена «в деловом и культурном центре столицы Кубани в непосредственной близости от административных учреждений: Федерального арбитражного суда Северо-Кавказского округа, Арбитражного суда Краснодарского края, Прокуратуры и Законодательного Собрания Краснодарского края». Так сказано на сайте отеля. Самый дешевый номер начинается от 5200 рублей за сутки за комфорт. Вариантов «стандарт» нет ни на один из ближайших дней — именно в таких преимущественно живут переселенцы.

Официально гостиница называется государственным бюджетным учреждением «Гостиничный комплекс», зарегистрированным лишь в октябре 2024 года. По данным системы «Контур.Фокус», с 14 августа 2026 года гостиница находится в процессе реорганизации путем присоединения к другому юрлицу — гостинице «Высокий берег» в Анапе. За два года учреждение на Постовой, 41, где живут беженцы, заключило госконтракты суммарно на 268 миллионов рублей, в основном — на питание.

Следующие два года Светлана с мужем и пасынком жила в Купянске, как она говорит, в микрорайоне на самой высокой точке города. По воспоминаниям женщины, всё было «более менее», пока в угол их многоэтажного дома не прилетела ракета и не начался пожар.

«Во дворах танки. Под балконами машины, пикапы с пусковыми установками. Ну, то есть, естественно, будет лететь. У меня моего дома от слова совсем нет. Полностью сровняли с землей», — рассказывает Светлана, пересев на цветастый плед на кровати со стаканом кофе.

Так семья решила, что пора переехать в частный дом свекрови чуть ниже по улице и жить всем вместе. «Быть в куче, чтобы потом друг друга не искать». Это было в июне 2025 года.

В холле становится шумно, вокруг собирается всё больше людей, они по-соседски занимают друг за другом очередь. Одними из первых со мной говорят супруги Вячеслав и Яна, оба — очень худые и в шейных бандажах. Весной 2026 года у Вячеслава диагностировали онкологию четвертой стадии, он рассказывает, что местная поликлиника в Краснодаре под разными предлогами не выдает ему положенные лекарства, в том числе обезболивающие. Без них мужчина испытывает сильнейшие боли. Звонки на горячую линию Минздрава не помогают.

«С марта у него поставили диагноз. Три месяца они не могли нормально взять биопсию, на пятый раз только взяли. Состояние ухудшилось. Ему назначили лечение. Нас швыряли в одну больницу, в другую, туда-сюда.…» — начинает сбивчиво рассказывать Яна, стоя напротив. Ее муж в это время сидит рядом на кресле и слушает.

«Ну, короче, у меня терапия. Там с метастазами уже. Короче, таблетки, которые жизненно необходимы, которые должны сдерживать рак, они не выдают. Главное — обезбол, и вот этот „Сонитинип“», — спокойно вставляет Вячеслав, перебивая жену. Через пару минут он извиняется, с трудом поднимается и идет на улицу — к нему приехала сотрудница МФЦ по поводу пенсии по инвалидности, которую он ни разу не получал с мая.

Когда муж уходит, Яна заканчивает историю о его здоровье и начинает говорить про свое. До мая 2026 года она чувствовала себя нормально, но после известия о состоянии Вячеслава ей стало сильно хуже: начала задыхаться. Все эти месяцы она обращается в поликлинику и больницы, регулярно вызывает скорую. Но до сих пор никто не обследовал женщину, списывая всё на обычную невралгию.

«Я весь август пролежала. И начало сентября. Самый кошмар, что творится, я не знаю. Никто мне не помогает. Понимаете, я чувствую, что я умираю», — срывается на плач Яна. Еще какое-то время она сбивчиво рассказывает про проблемы с гражданством сына и с номерами на авто. Мы прощаемся. Очередь переходит дальше, но на этот раз осмелевшие за час общения люди предлагают расположиться в месте поудобнее и посветлее — например, в основном фойе отеля.

«Запасы, конечно, я тебе скажу, мы делали… У меня была большая сумка с лекарствами. Пока была возможность, всё скупали. Плюс я астматик», — продолжает Светлана, засовывает руку в карман узких брюк и показывает ингалятор.

В сентябре 2025 года недалеко от ее дома закрылся последний магазин, где можно было закупиться продуктами по карте. А заодно отписаться родным через Starlink. Светлана вспоминает, как пришла к многоэтажке, которую местные называли «связь» — там можно было поймать Wi-Fi. Когда она подошла, то увидела, что у четырехподъездного дома больше нет второго и третьего подъездов — осталась только задняя стена по стоякам. Всё вокруг выгорело.

«Жили мы у свекрови, запасов у нас было очень много. Мы там питались лучше, чем сейчас здесь. Потому что у нас была консервация, мы закатывали со свекровью и тушенки, и рыбу, и салаты. У нас всё время так, мы готовимся всегда к зиме. Плюс огороды у нас были до последнего. Я и под обстрелами ходила картошку сажала. Более или менее спокойно мы у свекрови пожили до ноября 2025 года», — говорит женщина.

В начале ноября 2025 года в Купянске семья Светланы Нимчин отпраздновала день рождения мужа и легла спать. Саша всегда ночевал в погребе, а все остальные — в доме. В начале первого ночи муж проснулся в туалет и увидел, что над домом висит «Баба-Яга». Так называют большие дроны, которые в мирной жизни на Украине использовали для сельского хозяйства, но переформатировали для военных задач. Они оборудованы тепловизорами для работы по ночам.

«Он успевает только зайти и сказать, что дрон висит. Говорит: „Встаем, одеваемся, выходим“. Держится вот так за дверь зала, — Светлана рукой показывает, как мужчина придерживал ручку. — И первый прилет как раз в коридор. И его с дверью чуть ли не до окна в противоположную стенку отбрасывает».

Свекровь всегда спала одетая, поэтому она сразу побежала в погреб к внуку. Больше туда никто бы не поместился — всё занимали запасы на зиму. Светлана с мужем быстро оделись и выскочили в летнюю кухню, сев в самый дальний угол. В это время с дрона снова полетели снаряды. Всё начало гореть: сначала дом, потом сарай, затем — угол летней кухни.

Из своего закутка супруги видели, как Саша пытается поднять ляду [крышку, закрывающую лаз в погреб. — Прим. ред.], но у него не получалось. Мешали завалы, а еще она раскалилась из-за огня. Погреб наполнялся дымом. Из-за непрекращающихся ударов помочь ему было нельзя.

«Мы только голову высовываем, нам не дают даже выйти. В общем, мы с горем пополам, не знаю, как так получилось, улучили вот эту минутку. Мы только выскакиваем с летней кухни, и малый как раз в этот момент рывком поднимает ляду. В общем, у него были ожоги на руке, на лице — это всё лечилось потом в подвале. Хорошо, что были же антибиотики. Уже весь двор горит, надо куда-то бежать».

«Секундочку, там на втором этаже большие дяди поприезжали», — стучит в номер, прерывая рассказ Светланы, Геннадий Кукса. Он переехал в этот ПВР в 2024 году вместе с мамой. Еще когда я общалась с людьми в холле гостиницы, в здание зашли люди в костюмах. По слухам, они уже присматривают себе офисы в здании.

«Пусть собираются. А то они стояли, ждали, пока журналисты уйдут», — отмахивается Светлана, приглашая мужчину со своим стаканом кофе присесть. Геннадий заходит в номер и располагается на кровати, прикрытой пледом с морскими волнами.

Геннадий первый начал бить тревогу, когда узнал, что администрация собирается выселить 78 человек из «Платана». Он был на личном приеме у губернатора Вениамина Кондратьева, писал обращения в администрацию, прокуратуру и другие органы. Во всех делах ему помогает Светлана.

«Наша цель — добиться жилищных сертификатов, тех, которые нам положены за утрату имущества. Тем более они пользуются тем, что даже у тех, у кого есть паспорт, всё равно прав меньше, чем у обычного россиянина», — говорит Геннадий.

Он рассказывает, что краевая администрация начала говорить о переселении беженцев в гостиницу «Белореченскую». Она расположена в одноименном небольшом городе в 100 километрах от Краснодара. Условия там гораздо хуже, да и быт многих людей уже плотно привязан к краевой столице. Это и учеба, и работа, и больницы для пенсионеров. Самим беженцам об их судьбе чиновники не особо рассказывают, все совещания и встречи даже в самой гостинице проходят без людей. Почему их не могут оставить в Краснодаре — ответов нет.

Дома по улице уже пустовали, продолжает историю своего бегства из Купянска Светлана. Улучив момент, семья через сетку-рабицу между лозами винограда пробралась в пустующую летнюю кухню соседей. «Баба-Яга» не заметила, куда именно они забежали, но уже через несколько секунд снаряды полетели в основной дом, где снова начался пожар. В это время Саша успел сорвать замок в погребе, все спрятались в нём.

«Вкратце, куда мы ни бежали, ни прятались, они следом за нами», — эмоционально рассказывает Светлана.

В погребе они просидели почти двое суток. Вечером над ноябрьским Купянском сгустился туман, видимость стала нулевой и дроны улетели. В этот момент семья успела вернуться, чтобы забрать уцелевшие «тревожные сумки» и убежать через несколько домов по улице. По пути Светлана упала и вывихнула ногу. Семья выбрала соседский «более менее нормальный насыпной погреб» и осталась там.

«Можно было с пяти до шести утра проскочить с погреба в кухню. Потому что ночные дроны уже ничего не видят, а дневные еще не летают. В этот период мы могли быстро приготовить и вернуться назад. Готовили один раз на три дня. Это утром две ложки макарон, вечером две ложки макарон. Всё холодное, греть нельзя было».

Там они провели следующие 1,5 месяца, пока не закончились запасы еды и воды.

В Краснодаре беженцы живут в гостиничных номерах площадью в среднем 24 квадратных метра. Это две кровати с узким проходом, стол с телевизором и зеркалом, небольшая ванная комната и коридорчик со шкафом. Всю свою жизнь они умещают в номере. Здесь и спят, и едят, и растят детей.

Когда в отеле сломалась стиральная машина, люди обратились в военно-гражданскую администрацию Харьковской области. Там ответили, что денег нет. Пришлось скинуться и купить ее самостоятельно. Позже чиновники попросили у людей прислать им чек для отчета.

Постирочной для 78 человек стали лестничные пролеты. На каждого выделили по 1,5 часа два раза в неделю — в это время нужно успеть всё перестирать и развесить.

«Просто хочется собрать уже эту жизнь вот так вот в кучку. И еще здесь с жильем постоянно, целый год уже колотят, мы вас выгоним вот-вот, вам остался месяц. Мы сидим как у разбитого корыта. Вот даже и здесь нас без конца опять куда-то хотят переселить, выселить, я не знаю», — дрожащим голосом говорит Оксана из Изюма. Она сидит в длинном зеленом платье и сжимает руки на коленях.

Когда припасы в погребе закончились, семья Светланы наметила план и решилась выходить. Расстояние, которое в мирной жизни можно было пройти за 40 минут, они преодолевали почти двое суток перебежками из-за обстрелов и дронов. К середине декабря они оказались в многоэтажке ближе к реке Оскол. Темнело, поэтому пришлось ночевать там. После заката идти было слишком опасно. Утром они вышли из подъезда, и сразу же началась стрельба.

«Мы со свекровью кричим, что мы мирные, беженцы, не трогайте нас. Муж падает, падает свекровь, я это боковым зрением вижу. Я возле мужа вот так присела, а Санька чуть-чуть впереди шел. Он бросает сумку и залетает в четвертый подъезд полностью выгоревший. Санька мне кричит, я забегаю за ним.

Свекровь ранили в ногу. Что было с мужем — ни тогда, ни сейчас, Светлана не знает. В подъезде Саша начал объяснять, что нужно уходить, другого выбора нет. У Светланы началась истерика, она не могла решиться на это. Спорили они, по воспоминаниям женщины, минут 40.

«Понимаешь, говорю Саньку, как же я их брошу. Ни его не могу подойти проверить. Ну и вот свекровь сидит, человек на тебя смотрит. Она понимает, что не факт, что она выживет, если помощь не окажут. А ты их бросаешь. Вот как это? У меня эта картина долго и нудно была перед глазами. И я в церковь, когда хожу, хоть мне все говорят, что это не грех, тебе надо было спасаться. А я всё равно хожу в церковь, потому что я чувствую камень на душе за то, что я бросила человека».

Светлана с пасынком обогнула дом вдоль торца и побежала на другую сторону к небольшому парку. В этот момент опять началась стрельба. Парень, услышав выстрелы, успел перебежать через дорогу в частный сектор. Светлана упала в канаву и переползла к нему оттуда. Там у женщины снова началась истерика, но Саша потребовал взять себя в руки и идти.

Евгения Мандыч попала в Краснодар вдвоем с дочерью. На Украине остались мать и бабушка, которые не успели уехать и умерли друг за другом. После всего пережитого стресса и потери единственных родных у молодой женщины начались серьезные проблемы со здоровьем, из-за которых она не может выйти на стабильную офисную работу. Приходится перебиваться подработками.

На Украине у Евгении были оформлены документы о том, что она одинокая мать. Она перевела все бумаги и пошла в МФЦ, чтобы ее внесли в аналогичный реестр в России. Но оттуда пришел отказ. Такие же — в ЗАГСе и МВД.

«Мне ответили, что пока Харьковская область не взята, ее не внесут. Но подождите, а сколько это будет? Я не могу на ребенка взять документы, ей через два года паспорт получать. Я — одинокая мать, но не могу стать одинокой матерью. Просто, ну, я не знаю уже, куда мне идти», — жалуется Евгения.

Следом свою историю рассказывает Татьяна — у нее две дочери, которые поступили в институт в Краснодаре. В России женщине выдали маткапитал, который она использовала для поступления дочек, потому что льгот для абитуриентов-беженцев у них не оказалось. Только для семей участников СВО. Девочки поступили, но общежития в учебном заведении нет.

Если краевая администрация переселит беженцев в Белореченск, девочкам придется бросить учебу, потому что семья просто не потянет аренду жилья для них. Значит, сгорит и маткапитал.

Оставшись вдвоем, Светлана с Сашей отлежались в канаве, а затем через частный сектор вышли к реке и пошли вдоль берега в ту сторону, где, как предполагали, будет безопаснее. Повсюду были разбросаны мины в цвет листвы — в Купянске довольно мягкий климат, поэтому даже в декабре не было сильных морозов.

«Там камыши, там трава обгорелая, колючая проволока, куча трупов, и вот через всё это надо было пройти».

Саша шел спереди и махал кусочком белого бинта. Километров через десять их заметил дрон. Парень ручкой написал на листе бумаги, что они мирные, и показал ему. Оператор понял и вскоре сбросил рацию для связи. Ближе к шести вечера Светлана с Сашей дошли до блиндажа, где их встретили российские военные. Через пару суток пошел первый снег и их смогли переправить на другой берег. Оттуда — дальше в тыл, а затем в Россию. После всех допросов и установления личности им выдали первые документы. А к 20 декабря 2025 года они оказались в гостинице «Платан» в Краснодаре.

В закутке на первом этаже отеля беженцы продолжают рассказывать свои истории. Рядом на кресле и диване в какой-то момент оказываются несколько пенсионерок. Им всем уже за 70 лет, каждой предложили переселиться в дом престарелых. Повторяя эти слова, женщины по очереди начинают плакать.

«Я не собираюсь выселяться. Куда? Предлагали в дом старости. Как это в дом старости? Я не заработала этого. Я потеряла всё свое. У меня было жилье, у меня было всё, — вытирая слезы, говорит миниатюрная женщина в цветастых лосинах. — Кто это сделал, мы не знаем, конечно. Но почему посылают меня в дом старости? Зачем?»

Всем пенсионерам засчитали трудовой стаж только до 1991 года. За 20–30 лет работы в независимой Украине пенсия не положена. А без стажа людям полагается минимальная пенсия в 16 тысяч рублей. Они признаются, что на эти деньги сложно выживать даже сейчас, когда есть крыша над головой. А еще хочется «отложить на вечность».

«Обидно, что буцают нас. Мы не виноваты в том, что там происходит. Мне здесь, кстати, мужчина один, прохожий сказал: „А чё вы сидите? Чего домой не едете?“ Я была в шоке. Меня прямо затрусило всю. Всё разбито, всё сожжено — ну куда нам ехать?» — со слезами говорит Валентина, которая 40 лет проработала на руководящей должности на железной дороге. Теперь она с семьей живет в ПВР и боится оказаться в непонятных условиях уже в следующем месяце.

По слухам, в здании гостиницы «Платан», где сейчас живут беженцы, местные власти собираются разместить офисы. 78 человек не понимают, где они окажутся в ближайшее время.

Спустя девять месяцев жизни в России Светлана Нимчин так и не смогла получить российский паспорт. Ей сделали «зеленую» дактилоскопическую карту, свидетельство о предоставлении временного убежища и вид на жительство. Когда она подавала на гражданство, этих документов оказалось недостаточно.

Сотрудницы МВД в Краснодаре потребовали предоставить оригиналы, оставшиеся в сумке, которую в тот самый день нес на себе муж.

«Я полтора месяца в одной одежде в погребе, в подвале немытая. У меня всё возле мужа в сумке осталось. Когда я на Одесскую [в отделение МВД] ездила подавать, я же ей объясняю. Говорю, там остались раненые муж и свекровь, но я не знаю, живы или нет, — возмущается Светлана. — А она сидит на меня смотрит, говорит: „Ну так они ж там остались, может, они вам передадут?““

Без российского паспорта женщина не может официально устроиться на работу, претендовать на какие-либо выплаты и другие пособия. У нее нет многих прав, которые есть у граждан. На все возражения женщине ответили, что, если ее что-то не устраивает, она может вернуться на Украину.

«Нас привезли сюда, нам сказали, что мы тут будем жить. То есть люди начали работать, учиться. Мы для чего бежали от войны? Чтобы нас сейчас, извините, в самую жопу опять всунули?»