Граница: изменение границ повлияло на жизнь посёлков

Семь раз Ростовская область меняла свои границы за последние два века — и каждое переписывание пределов региона создавало новые проблемные места. Так поселок Магистральный из Краснодарского края оказался окружен с трех сторон Ростовской областью — и ближе было бы добираться до донского областного центра, но административный регламент приписывает ездить лечиться за тридцать километров от дома. В то же время хутор Солдатский, просуществовавший почти век в пределах Ростовской области, процветал, несмотря на свою отдаленность от центра. В этом помогало соседнее село в десяти минутах ходьбы через границу с Кубанью. Специальный корреспондент 161.RU Григорий Ермаков в новом выпуске проекта «Граница» рассказывает о непростой истории созависимости: донских руин от Краснодарского края и остатков кубанского колхоза — от Ростовской области. Кадры для репортажа сделал Артем Марьенко. *** Ростовская область, неизвестный километр трассы 60Р-1 — долгая дорога от Ростова до Песчанокопского. Однообразный ландшафт стремительно разворачивается перед глазами, блуждающий взгляд выхватывает только единичные сцены. Даже не сцены, их обрывки — точно так же каждый нет-нет, да становился на улице случайным слушателем чужого разговора. В окне авто: преждевременно облысевшие из-за жары верхушки лесополос, в одной прорехе — поникшие подсолнуховые поля за шлагбаумом, в другой — дочерна смуглая нагота распаханной земли. Где-то вдали бугрятся то курганы, то вздымаются холмы, и горизонт то близко-близко, то теряется в серой дали. Впереди: перекресток дорог из ниоткуда в никуда, с пустой будкой под «ярмарку донских товаров», еще чуть дальше — выцветший билборд с портретом местного участкового, а там уже и другие следы приближающегося поселка. Краснокирпичный магазин, закрытый. Под козырьком прячутся от жары сельчане, ждут автобус до Ростова. Взгляд цепляется за девушку в свободной белой рубашке и черных брюках, вид нетипичный для местности. Она вглядывается в ту же сторону, в которую мы и едем — всматривается и ждет, что же сможет вытащить ее отсюда. А дальше уже и поселок. Гостишки и шашлычные беседки, кафешки и шиномонтажка, пивняки. Маленькая промбаза, магазин с сельскохозяйственной техникой, ремонт, автозапчасти. Автоинспектор скучает, крутит в руках жезл. Дальше всё по накатанной: то курень, то избушка, покосившиеся и новехонькие заборчики, за ними либо огороды, либо заросли. Ближе к центру — и видно, что жизнь тут еще туда-сюда порядочная. Не только предприятия есть, но и торговля — по три сельмага подряд. Это мы еще недалеко от Ростова отъехали. Нередкая картина: как магазин, так по три-четыре флага над ним. Тут и СССР, и РФ, и Ростовская область, и иногда «Имперский», черно-бело-желтый (чем ближе к Кубани — тем чаще попадаются). С чем связан такой ярый патриотизм, что раз любить Россию — так сразу три раза? Наверное, на всякий случай — новинки на село приходят не быстро, пока жернова истории совершат свой полный оборот, пока начнешь подбирать новый флаг да менять, может статься, что и менять уже ничего не надо. Самый прекрасный эпизод путешествия до Песчанки — спуск, кажется, к Кагальнику. С дороги открывается панорама на утопающее в зелени село, тающее в еще не минувшей до конца прохладной беззаботности. Вдали бычится над распластанной степью широкоплечий титан-элеватор. Другой яркий момент: село Московское у берега реки под звучным названием Мокрая Грязнуха. На правом берегу расположилась уютная база отдыха — беседки, пляж с буйками, пирс, аренда сапов — всё чинно-благородно. А по другую сторону реки, напротив базы — маленькое кладбище, гордо реет, кажется, вагнеровский флаг. Та сторона кладбища, что с видом на базу, перекрыта профнастильным заборчиком — чтобы не смущать отдыхающих. Ландшафт меняется постепенно — чем дальше мы уходим на юго-восток, тем ровнее кажется степь, тем шире поля, тем выше небо. Температура перекидывается за 40 градусов, противень-равнина всё быстрее прогревается — и вот, будто уже не в Ростовской области, а где-то в Краснодарском крае. И это недалеко от правды. Но изменения ландшафта наглядны — и, главное, постепенны. Границы же, проложенные человеком, чаще невидимы, неощутимы и нередко условны. При этом эти условности иной раз определяют людскую жизнь куда сильнее, чем прихоти географии. Магистральный. Краснодарский край Поселок Магистральный расположен на трассе 60Р-1, соединяющей Ростов-на-Дону и Песчанокопское, где-то в десяти с копейками километрах западнее от последнего. Ближайшие к Магистральному поселению — Средний Егорлык (Ростовская область) и, опять же, Песчанокопское (еще раз обозначим, Ростовская область). При этом сам Магистральный административно принадлежит к Краснодарскому краю. Магистральный находится на участке земли Краснодарского края, который как бы вонзается в границы Ростовской области. Этот шмат земли — пять километров в ширину и чуть больше семи в длину, если считать от южного края границы участка. Магистральный встречает брошенным магазином, пустынными улочками без дорожного покрытия, ржавой детской площадкой. Мощеная тропинка, сквозь плитку бьется трава. На окраине поселка мы знакомимся с местным жителем, он представляется Владимиром. Краснокожий пожилой мужчина, полунагой, как раз закончил с прополкой участка возле дома. — Уже 33 года живу в Магистральном! Хорошо ли? Ну, как хорошо? Ни одного магазина, а хлеб заказывают на подвоз — хорошо тем, у кого машина есть. Да и им приходится ездить в Песчанку — аж четырнадцать килОметров, — рассуждает Владимир, утирая локтем взмокший лоб. У Владимира не жизнь, а сплошное кино: в Магистральное он перебрался в 93-м году. До этого жил в Киргизии, с семьей. — Киргизы начали там… Преследования были. А у меня детки росли, дочка. Что оставалось нам? Вот мы и поперли место искать. Нас было пять семей — и мы уехали оттуда вместе. Все здесь, рядышком. Я живу здеся, в Магистральном. А один — в Центральном, другие еще в Восточном. Все здесь, — говорит Владимир о поселках, относящихся к Краснодарскому краю. В 93-м году Магистральный был очень приличным поселком: и магазин, и клуб (там еще кино крутили, вспоминает Владимир), и бильярд, и маленький бар у дороги. — Но потихоньку-потихоньку молодежь уезжает, всё хиреет. Пенсионеры по домам сидят, молодые есть — работают на местном совхозе, «Магистральный». Недавно только уборку закончили. Вон там, кстати, столовая «Магистрального», — показывает Владимир на серое здание через дорогу. Пошли проведать. «Мы живем — как Агафья в лесу» Это Людмила Анатольевна, она повар — здесь, в столовой для механизаторов. Впрочем, она была поваром всю жизнь — и где только не кашеварила, — и в Ростове, и в Монголии, и в Азербайджане. Но родилась Людмила в Магистральном, и преобладающую часть жизни провела здесь — 71 год. Повар пробовала себя и предпринимателем. Людмила была владелицей закрытого ныне магазина у въезда в поселок. Сначала умерла мама — и стало не до бизнеса, было плохо. Да и возраст уже подступал. Дети же заниматься не хотели — это с утра до вечера сидеть, ждать. «Молодежь была, пыталась, но надо работать — а никто не хочет. Все просто хотят, чтобы деньги сыпались», — рассуждает женщина. — А что село? — удивляется Людмила. — Село вымирает! Ни медпункта, ни магазина, ни школы, ни садика. Мы живем — как Агафья в лесу. Отшельниками. И лечимся мы как можем: у кого машина есть, тот ездит. А у кого нет, тот нанимает. Если и так не выходит — то на маршрутке. Она три раза в неделю у нас ходит. Центр района, к которому принадлежит Магистральный, — поселок Белая Глина. До него пути — около 30 километров. Там и находится поликлиника, к которой приписаны жители поселка. Мягко говоря, неудобно — до того же Песчанокопского всего около 15 километров. — Если в Белой Глине с нами не справляются, то отправляют либо в Тихорецк, либо в Кропоткино. Еще дальше. А Песчанокопск-то ростовский, там бесплатно не получится. Хотя, — смеется Людмила, — нигде бесплатно не получится. В советские годы в поселке жили около 500 человек, говорит Людмила. В 2002 году Магистральный насчитывал 238 человек, перепись 2010 года показала, что тут живут 200 сельчан. По оценке Людмилы, сейчас в поселке около 70 человек. Люди умирают, молодые особо не приезжают. Зачем? Работы нет — кроме, конечно, совхоза «Магистральный». Былые годы Людмила вспоминает не без ностальгии: Магистральный славился фермами, разводили скот — и крупный рогатый, и свиней. Сейчас занимаются только зерном. А тогда даже птицу держали, были «и ути, и гуси». С теплом она говорит о своем детстве, когда малышня бегала на птицефабрику, помогая со сбором яиц. А потом с теми же самыми утками ходила на речку купаться. Много всего было на селе. — Но! Но! Дальше мне говорить нельзя, мне нужен скотч. Есть у нас, знаете, вышестоящие органы, которые… — отмахивается Людмила. — Словом, начала происходить история? — интересуюсь. — Да. Впрочем, властями из Белой Глины она скорее довольна — приезжают довольно часто, интересуются, как живет поселок, чего не хватает. «О нас не забыли, стараются какие-то проблемы решить», — говорит женщина. — Это Родина. Где бы ты ни был — а всё равно, «Хацапетовка тянет». Потому что где б ты не был — а едешь обратно. И сын мой говорит: «Ну почему, ну разные есть варианты, и в Азербайджане же как-то раньше жили». Нет! Меня земля тянет. Земля дает силы! — делится Людмила. «Жизнь пошла другая» Прощаюсь с Людмилой и выхожу из столовой. На улице меня встречает наш водитель Сергей, который, пока я общался с Людмилой, подвез пару пожилых местных жительниц до дома — чтобы по жаре не таскались. Сергей договорился, что я к ним тоже подъеду, поболтаю. Марию (хотя себя она величает «тетей Машей») и ее подругу я застаю за приготовлениями к обеду — будут кушать пельмени. Мария соглашается со мной поговорить, пока ее знакомая помогает с приготовлениями. — Я сюда приехала в 73-м году жить. Сама я с Урала, с Пермского края, — заводит рассказ Мария, отвлекаясь на советы для подруги по поводу того, как и что готовить. — Я с ребенком была, сынку было 2–3 года. Муж умер рано, похоронен в Соликамске. Знаете такой город? Да-а-а… А тут и садик был, и школа была. Работы было — валом. — Что же случилось? — Жизнь пошла другая, — резюмирует Мария. — Директора стали бизнесменами. Сейчас каждый поселок своего директора имеет. А тогда это всё был один колхоз — и Центральный, и Восточный, и Магистральный. Всё это было зерносовхозом «Белоглинский». Нас этими домами и одарил совхоз в 1992 году. А потом их пришлось выкупать, хотя, казалось бы, приватизация, они так нам должны были достаться. И за квартиру я отдала, и за проводку газа… Это когда было? У меня еще сынок был жив. О гибели своего сына, Эдуарда, Мария вспоминает легко — будто было это вчера. Но эмоции мешают рассказывать историю, путаются под ногами повествования. — То было в 2002 году. Эдик в охране работал — охранял технику, комбайны, там, за дорогой. Октябрь был. Пришел, вечером поужинал, попросил разбудить к работе. А тут к нему напарник зашел, говорит, пошли, утром. А я ему как раз сумку на работу собираю. А он говорит, не будет кушать. И пошел. Вечером, часов в 11–12 звонок в дверь. Я к дверям, открываю. Меня спрашивают: «Есть кто из мужчин дома?» А я говорю: «Сын вот, на работе». Подошел мой сожитель, мы с ним 23 года вместе прожили. Взялись говорить. Сейчас-то понимаю: просто побоялись мне говорить. Чтобы не расстроить. Сожитель сказал Марии собираться и идти вместе с ним на трассу. А там уже полиция, скорая. И Эдуард лежит, на трассе. Мертвый. Полиция потом сказала Марии: это не могло быть ДТП. Если человека сбивают — то человек отлетает. А Эдика, видимо, хотели вырубить и подложить прямо на дорогу. И перестарались. — Я его одного воспитывала — и нету его у меня. Он у меня учился на машиниста, хотел работать на поездах. А я его здесь задержала, из-за дома. Вот так я ему жизнь и перебила сама, — говорит Мария. Пытаюсь переключить разговор на тему Магистрального, его прошлого и будущего, поддержки от властей. — У меня тут четыре курицы да один петух — я его зарубила, кидаться начал. Думаю: на черта мне всё это? Мне — всё. Не надо уже, — почему-то, с улыбкой говорит Мария. — Какое у поселка будущее? Пока ничего не предвидится. В поселок и правда приезжали представители от Белой Глины, сидели вместе с жителями, ждали подвоза хлеба — так вспоминает одну из встреч Мария. Власти поинтересовались, какие у людей вопросы? — Ну вопросы, как? МагАзин. А нам говорят: «Ищите сами вы продавцов», — Мария подражает пренебрежительной интонации чиновника. — Знаете, что плохо? Что молодежь сидит, детские получает. А раньше я родила, сыну два месяца — и я работать пошла, в столовую. Тогда была в лесной промышленности. Там вообще другая жизнь. А они сейчас вплоть до школьного возраста сидят без работы, нарожала одна троих и говорит: «А что? Мне детских хватает». Вот и вся жизнь. По поселку, говорит Мария, были когда-то разговоры, что надо бы передать его в Ростовскую область. Но все сошлись во мнении, что это будет большая волокита с документацией. — А у нас людям многим надо в больницу. И по 15 километров до Песчанокопской — а до Белой Глины и вовсе около тридцати. Даже хлеб нам не возят, — сетует женщина. — Раз привез, и поторапливает: «Что я буду тут, стоять с вами?» Я прощаюсь, высказывая напоследок набор беспомощных сожалений, перемешанных с пожеланиями приятного аппетита. Оставляю Марию и ее подругу наедине с горькой магистральной долей. И пельменями. Антракт. Песчанокопское Песчанокопск для нашей истории — локация проходная, так что не шибко и вглядываемся. Хотя присмотреться, наверное, в чем-то и стоило бы: село считай, на пересечении сразу и Ростовской области, и Краснодарского, и Ставропольского краев. Из достопримечательностей: «Чайка», стадион и ресторан в одном лице — разом и имени местного предпринимателя Андрея Чайки и футбольного клуба, основанного им же (и названного в честь себя же). Зато точно не забудешь название! Впрочем, на фоне рытвин на поселковых улицах и мусора на клумбах близлежащих домов — и без того отлично западет в память. Фасад стадиона выходит как раз на улицу Энгельса, по которой мы неторопливо катим в сторону хутора Солдатского — другой местной диковинки. Пока за окном жилые домики потихоньку превращаются в руины, по мере отдаления от центра поселка, хочу вас кое в чем просветить — и поможет мне в этом наука. Откуда взялась Ростовская область в пределах тех границ, в которых она пребывает ныне? С XIX века границы региона переписывали семь раз. В годы Области Войска Донского казаки рубили широко — регион делили на девять округов. После возникновения советской власти был основан Северо-Кавказский край (еще шире). На территорию современной Ростовской области приходились уже пять округов: Донецкий (вокруг Миллерово), Донской (вокруг Ростова), Сальский (ну вы поняли), Таганрогский и Шахтинско-Донецкий. В 1934 году СКК разделили на Азово-Черноморский и Северо-Кавказский. Потом Азово-Черноморский край разделили на Краснодарский и Ростовскую область в 1937 году. В 1937 году регион уже был в плюс-минус тех же границах, в каких он находится и сейчас — менялось только количество районов, их организация и подчиненность. Так было вплоть до Великой Отечественной, когда снова пришлось всё переигрывать — многие населенные пункты были просто утрачены. В пятидесятые тоже было захватывающе: завершили строительство Волго-Донского канала, что привело к затоплению части населенных пунктов, а значит — снова пришлось переписывать границы муниципалитетов. Некоторое время (буквально три года) Ростовская область даже была лишена северной трети — Каменский район выделяли в самостоятельную единицу. В шестидесятые провели укрупнение районов, и вместо 48 единиц регион получил всего 20, некоторые населенные пункты были объединены. Но уже в 1996 году в регионе насчитывалось 55 административно-территориальных образований. Сейчас мы имеем 12 городских округов, 43 муниципальных района, 18 городских поселений и 390 сельских поселений. Такова краткая история развития устройства региона в изложении кандидата архитектуры, заместителя директора по научной работе ГАУ РО «Региональный научно-исследовательский и проектный институт градостроительства» Ростова Оксаны Садковской. Ее статья «Пространственное взаимодействие населенных пунктов в Ростовской области» стоит прочтения. «Современное административно-территориальное устройство и конфигурации границ муниципальных образований — результат длительного исторического процесса. Как видно, муниципальное устройство всегда отвечало тем пространственным задачам развития страны, которые стояли перед ней в разные исторические периоды. Можно сделать вывод, что „перекраивание“ границ муниципальных образований в соответствие с новыми формациями — нормальная практика, — пишет Садковская. — Несмотря на богатую историю территориального устройства РО научного, проектного или иного обоснования, кроме исторического, границы муниципальных образований не имеют. Такая ситуация характерна не только для РО». Да, «не только для РО», но и для Краснодарского края. Как это выглядит — иллюстрирует Магистральный. А как это выглядит в Ростовской области — мы покажем в Солдатском. А пока мы убиваем днище и подвеску, лавируя по бездорожью формально Почтовой улицы, тянущейся вдоль реки Колошка (та застенчиво прячется за камышами), почитайте выводы, к которым пришла Садковская. Они касаются «проблем пространственного взаимодействия населенных пунктов». Речь идет о том, как имеющийся подход к границам территориальных образований (будь то районов или городов) влияет на жизнь людей. превышение нормативного времени доступности объектов обслуживания, более 1 часа;асимметрия пространственного устройства районов, сложились «задворки» районов;образование обширных ареалов дискриминации, по условиям обслуживания и низкого качества среды населенных пунктов, из соседства разных районов со стороны «задворков»;«прорастание» территории одного района в другой;убывание населения в экстремально малых населенных пунктах. Хутор Солдатский. Ростовская область Добраться до Солдатского непросто, но реально — более того, путешественник будет награжден потрясающими видами на донское захолустье. Старый чабан понукает стадо коров спрятаться от солнца в лесополосе — из-за бурой шкуры скотины кажется, что та просто растворяется в тенях. Порывы ветра играют с камышом — он отливает на солнце в диапазоне от белого до ярко-зеленого. Неудивительно, что это довольно популярные места для рыбалки — тут с десяток проторенных тропинок сквозь кушери, с выходом к реке. Местами даже есть скромные пляжи. Трижды мы наталкиваемся на рыбаков, несмотря на полдень. «С зерном тяжело. С мясом — хуже» Удалившись от реки, уже на подъездах к Солдатскому, где-то неподалеку от места пересечения Колошки и балки Ближние Копани, мы натыкаемся на старую ферму. На подъездах — небольшая свалка. Ветки, обломки бетона. На груде коряг сидит хищная птица, при виде нас взмывает в небо. Выходим, чтобы размять ноги — стоит нам прогуляться с пяток минут, как заяц, до этого прятавшийся в засаде от птицы, вдруг срывается и несется к лесополосе. Зрелище вызывает коллективный восторг — такой сильный, что даже не соображаем попытаться заснять несущееся животное. На наши восторги откуда-то с территории фермы выходит мужчина. Оказывается, всё это — его хозяйство. Его зовут Алексей. Алексей и его отец были фермерами первой волны — в бизнес пришли еще в девяностые. Таких, как он, сейчас — единицы, говорит мужчина. Кто-то ушел в крупные агрохолдинги, кто-то попросту бросил. Работа непростая, особенно сейчас. — С зерном всё тяжело сейчас, засуха. А с мясом — еще хуже. Цены на него упали, а на кормовые — взлетели, — сетует фермер, облокачиваясь на ржавый шлагбаум, перекрывающий въезд на его базу. Фермер признает: все уже в курсе, как тяжело работается сейчас на земле. И власти регулярно придумывают, как сделать лучше. Только лучше фермерам не становится — а властям, говорит Алексей, кто его знает — может и становится. — А на счет Солдатского — да, там немногое осталось от поселка. Хотя появился тут какой-то то ли москвич, то ли еще кто — протянул телефонную линию, связь. Говорят, хочет открыть тут рыболовную базу для отдыхающих, — удивляет нас Алексей. «И родился здесь. И остался» Гибель хутора Солдатского — отдельная загадка. Казалось бы, до Песчанокопского всего 6 километров пути, да и дорога, пускай проселочная, но по ней вполне можно проехать. И ладно Песчанка — тому же Магистральному, несмотря на удаленность административного центра, помогает райцентр соседнего региона. А западная граница Солдатского сопряжена с границей поселка Восточный (уже в Краснодарском крае). Так или иначе, добравшись до Солдатского, мы обнаруживаем буквально три жилых двора. При этом видно, что в поселке было как минимум две улицы — но нет ни руин, ни зарослей. Стучимся в первый дом, но безответно. Трубка, выводящая конденсат из сплит-системы внутри дома, высохла и молчит. Видимо, нет никого. Второй двор — довольно-таки крупный участок, огороженный низкой колючей оградой. За ней видна старая избушка, возле которой пасутся утки и индюки. Рядом солидный по габаритам амбар из профнастила, а еще дальше, за кушерями — стройка из свежего бруса. Видимо, это и есть тот самый участок так называемого москвича. Одного-единственного жителя хутора нам удается застать возле третьего участка. Ухоженный домик, сравнительно свежая краска на заборе. Калитка открыта, но заходить не рискуем — неприлично, да и опасно. Вывеска на калитке предупреждает о злом алабае. Наши усилия достучаться привлекают интерес жителя дома. Черная дворняга с лаем несется нас встречать, и мы еле успеваем добежать до автомобиля, избежав перспектив лишиться какой-нибудь части тела. Зато на лай пса выходит его хозяин. Высокий парень, малость заспанный, представляется Толиком. Ему 26 лет, но выглядит он старше — видимо, сказывается работа на земле. Разговор идет тяжело: сельская молодежь вообще не отличается словоохотливостью. — В Солдатском живу с детства. Раньше было довольно-таки активнее. А сейчас люди поуехали. И осталось три двора. Я с родителями тут живу, — говорит Толик. 26 лет Толик живет здесь, и все эти годы в Солдатском как было, так и оставалось три двора — он не помнит, чтобы их когда-то было больше. Но родители рассказывали, что раньше людей здесь было больше. Как так получилось, да и какая вообще история у поселка — он не знает. Сам работает у фермера из Восточного — разнорабочим. База крохотная, меньше десяти человек работает. — Сам-то как, планировал отсюда перебираться? — Пока нет, не планировал. — Почему? — По привычке. И родился здесь. И остался. «Хоть бы меня не посадили в тюрьму, [блин], за такие разговоры» Поселок Восточный и хутор Солдатский разделяет балка Дальние Копани, между селами насыпана земляная балка. Слева от нее болото с парой аистов, справа — заросший камышами пруд. Поперек бездорожья этой дамбы, проложенной невесть когда (и для многих — невесть где) и проходит граница между Краснодарским краем и Ростовской областью. Первое, что бросается в глаза в Восточном — это архитектура домиков. Она до боли напоминает такие же дома в Магистральном, да и построены будто были примерно в одно и то же время (оно же их и потрепало с одинаковой степенью). Четыре улицы на менее чем триста человек населения. Тоже не забытый поселок. В крохотном парке, возле иссохшего фонтана, любуемся благоустройством: тут и новенькая спортивная площадка, и свежая резина на футбольном корте. Скрипнет на степном ветру дверь старого деревянного нужника На центральной улице — старый закрытый ресторан с белокаменной колоннадой, напротив него — трибуна (черт его знает, зачем — может, выступления здесь проходили?). В Восточном мы знакомимся с местной жительницей, еще помнящей расцвет Солдатского. Сейчас она работает и живет в Восточном. Разговор идет с такой прямотой и честностью, что под конец она просит не указывать ни ее имя, ни место работы. Назовем ее Татьяной. — Солдатский — это моя родина. Я там родилась, там и дом наш был. Помню, вся улица была заставлена домами — и клуб был, и даже школа когда-то. Но потом запретили строиться, — вспоминает Татьяна. — В смысле «запретили строиться»? — В прямом — запретили. Новые дома запретили возводить. Так что все начали дальше строиться в Песчанокопске. А началось это еще в пятидесятые, до моего рождения. Мне мать рассказывала, — говорит пожилая женщина. Так и было: поселку запретили прирастать новыми строениями, так что молодое население начало уезжать, а пожилое — так и оставалось. Пока не начали умирать. Систему жизнеобеспечения отрубали потихоньку: школу закрыли, клуб, потом местную ферму. Ни работы, ни перспектив на расширения, ни обслуживания — ничего. — А поселок был старый! Еще до революции здесь были казармы солдатские, около речки всё в бараках было. Большой гарнизон был, много военных жили. Вот и назвали его хутором Солдатским, — раскрывает историю поселка Татьяна. В советские годы Солдатский и Восточный жили бок о бок: когда в хуторе закрыли школу, детвора ходила пешком до Восточного. Да и с Песчанкой были крепкие связи: люди из села катались в Солдатский на работу, были большие хозяйства с коровами, заготовками, силосными ямами. Словом, было всё. Но запрет на строительство ударил сильно: когда Татьяна была еще в четвертом классе, примерно в 70–80-е годы, в поселке уже осталось лишь 6 дворов. — Сейчас живут все те люди, у кого родные имели здесь дома. И люди те… Они прямо на смерть оттуда, закоренелые, — говорит Татьяна. Татьяна и сама думала вернуться в Солдатский — все предки оттуда. «Где бы я ни была, Солдатский — это моя родина, никуда не денешься». Впрочем, и Восточный жалко Татьяне — «тут дом, пять пустырей, а потом снова дом». Местами, по словам женщины, участки полностью заросли: «Это тоже всё, конец приходит». Была школа в Восточном, закрыли. Садик был, закрыли. Закрылся и местный колбасный цех, не стало доильных ферм. Всё закрывается в Восточном — так что люди покупают машины и ездят по другим поселкам, работу ищут. — А таким как я — куда деваться? Как жить дальше? Муж заболел, сторожует за 15 тысяч. Как можно жить? И машину я не вожу, и она мне не нужна. Как я буду права получать? — закипает Татьяна. Она помнит времена, когда еще был Белоглинский зерносовхоз. Она дополняет ту историю, что начала нам рассказывать еще в Магистральном Мария. — Тогда главным был поселок Центральный, и были у него отделения: Магистральный был четвертым, Восточный был седьмым, Садовый был вторым — и так далее. В какой-то прекрасный день случился раскол. И, скажем, агроном говорит: «А я вот эту территорию возьму», а другой: «А я возьму Магистральный». Вспоминать дальше Татьяне становится тяжело. Злится. — Комбайны, [блин], разделили. Все попилили. А мы все стали голодранцы. Нам не раз вопрос задавали: «А вы-то кто такие?». А они типа умные люди, — срывается на эмоции Татьяна. — С [чего] ли? Наши родители доили коров, на комбайнах этих помирали. И теперь мы никто. Вот тебе и 17-й год, вот тебе и революция. Всё равно всё поразрушили, снова построили, а сейчас опять. Как те же буржуи, а мы — тот же рабочий класс, голытьба. Всё то же самое, но всё по-новому. И всё равно ведь будет переворот. Тьфу! Господи, хоть бы меня не посадили в тюрьму, [блин], за такие разговоры. *** Самый густонаселенный район хутора Солдатского — кладбище. Пышущий зеленью пятачок, плотно заставленный ухоженными памятниками, торчит посреди недавно убранного поля. К кладбищу ведет колея — видать, нередко заезжают, проведывают своих. Пытаюсь сосчитать могилки — их тут чуть больше пятидесяти. Много железных пирамидок, уже лишившихся табличек с указанием имен и фамилий, но еще далеко не сгнивших. Есть и солидные надгробные камни, которым позавидуют окраины Северного кладбища в Ростове. Чем Советская власть руководствовалась, когда решила отрубить систему жизнеобеспечения для хутора Солдатского? Вряд ли хоть кто-то остался в живых, чтобы ответить на этот вопрос. Да и не факт, что решение было взвешенным и осмысленным: помните, как Каменский район на три года отделяли от Ростовской области в пятидесятые? То-то же. Про громаду северной трети региона трудно забыть, а про какое-то захолустье, затерянное на границе Ростовской области — запросто. Вот и получилась такая (не)естественная смерть. Или запланированное вымирание. Ту же лямку теперь тянуть и Магистральному — осколку Белоглинского зерносовхоза, одной из жемчужин северной Кубани. Сложно представить, как тяжело жилось бы поселку, не будь он на обочине трассы Ростов — Песчанокопское. Но и без того — разве это жизнь? Ждать, пока привезут хлеб. Держаться за последнее предприятие, которое может дать работу, ну максимум, 30 сотрудникам. Рожать детей и ждать выплат. Забивать последнего петуха. Не с голоду, а с отчаяния. Перефразируя Екклезиаста: «Границы приходят и уходят, а народ остается во веки». Пускай и на кладбищах.