«У меня есть еще пять минут»: фельдшер скорой — о борьбе со смертью, самых сложных вызовах и чувстве безысходности

Уже двадцать лет Виктория Кирдан работает фельдшером скорой помощи. За это время ей приходилось спасать людей в самых разных ситуациях, сталкиваться с агрессивными пациентами и не раз оказываться в историях, которые похожи на сюжеты криминальных сериалов. О том, почему она ни разу не пожалела о выборе профессии и из-за чего медики сегодня увольняются, — в материале наших коллег из NGS22.RU.

Изначально Виктория не планировала связывать жизнь со службой медицинской помощи. Первой в эту профессию решила пойти ее сестра-двойняшка, которая работает в скорой в Москве.

Когда девочкам было по пять лет, Виктория тяжело заболела и почти полгода провела в больнице. Именно тогда приезд бригады скорой помощи стал решающим в судьбе сестер:

— К нам приехал мужчина, похожий на деда Мазая. Сестра, увидев его, загорелась идеей, что хочет работать в скорой, — с четырнадцати лет начала ходить санитаркой в больницу, изучала химию, лезла везде, где только можно. А я, наоборот, от этой идеи отнекивалась, совсем не хотела повторять ее путь. Но жизнь распорядилась иначе: в 90-е надо было где-то закрепиться, и я устроилась санитаркой в травматологическое отделение больницы моторного завода, а уже через несколько месяцев заведующий настоял, чтобы я поступила в медучилище и пошла дальше работать медсестрой.

После окончания училища Виктория почти десять лет проработала в железнодорожной больнице. За это время успела побыть процедурной, палатной и дежурной медсестрой, однако со временем почувствовала, что работа стала рутинной и скучной.

— Не хотелось тратить жизнь на то, что перестало быть интересным, — вспоминает она.

Тогда героиня поставила себе условие: если не получится устроиться в скорую помощь — она уйдет из медицины. Попасть туда оказалось непросто: вакантного места пришлось ждать четыре месяца.

— Единственное, о чем жалею, — что не пришла в скорую раньше. Если это твое предназначение, сколько ни убегай, жизнь всё равно приведет тебя туда, где ты должен быть.

Уже в первую смену Виктории пришлось столкнуться со всем тем, с чем некоторые медики не встречают месяцами. Тогда в ее практике впервые случилась тяжелая реанимация, инфаркт, отек легких и травма с большой кровопотерей.

— В первый мой день было «весело», конечно. И всё это продолжалось, по ощущениям, лет десять. Помню, забегаю на свою первую реанимацию, а там лежит женщина 89 лет, уже полусиняя, не дышит, а сын кричит: «Быстрее, быстрее, маму надо спасать!» Я побежала за реанимационным набором, одновременно вызвала бригаду в подмогу и начала оказывать помощь. Когда они приехали, то буквально оттаскивали меня от этой бабушки. Врач говорил: «Отпусти ее, всё, перестань мучить тело». А я отвечала: «У меня есть еще пять минут». Руки у меня от адреналина тряслись так, что я даже писать не могла. После этого таких страшных реанимаций у меня практически не было, только одна: недавно мы похоронили 11-летнего мальчика, которого ударило током на крыше гаражей.

За годы работы врачи скорой помощи неизбежно привыкают к смерти и учатся относиться к ней значительно проще: со временем приходит понимание, что это такая же часть жизни, как и рождение.

— Мы все смертные. Умру я, мои дети, мои внуки — это неизбежно. Когда сталкиваешься с клинической смертью взрослого человека, делаешь всё возможное, чтобы побороться с этой костлявой. Но понимаешь, что это биохимия и всему есть предел.

Даже после 20 лет работы сложнее всего воспринимать смерть детей.

— Сложно, особенно когда ребенок уходит не после долгой болезни, а из-за какой-то нелепой трагедии, как в ситуации со смертью от удара током на гараже. Но так, видимо, распоряжается судьба, — рассуждает Виктория.

Одним из самых сложных вызовов для нее стала первая встреча с ребенком, которому уже не могла помочь медицина. Тогда, спустя примерно пять лет после начала работы в скорой, фельдшер приехала на вызов по предварительной причине «человеку стало плохо». А на месте увидела девятилетнюю девочку с опухолью головного мозга:

— Никогда больше я не видела таких красивых детей. К моменту моего приезда девочка уже спала после приступа эпилепсии. Она была похожа на ангела, только вместо золотистых кудряшек у нее были черные, среди которых проглядывались дренажи, поставленные, чтобы хоть немного уменьшить отек мозга. Помню, пришлось поговорить с отцом и объяснить, что ситуация настолько сложная, что нужно быть готовыми к самым страшным исходам, причем в ближайшее время. Через две недели девочки не стало.

Особенно тяжело, по словам Виктории, в таких ситуациях осознавать, что ребенку ничем не помочь — из-за этого появляется ощущение полной беспомощности:

— Даже если бы я приехала в тот момент, когда ей стало плохо, я могла бы только купировать судороги. И всё. Вот это чувство безысходности, наверное, самое тяжелое в нашей работе. Помню, вышла тогда, села в машину и просто разрыдалась, перепугала водителя. Именно поэтому я не люблю вызовы к тяжелым онкологическим больным. Каждый раз понимаешь: что бы ты ни делал, как бы ни старался, человеку ничем не поможешь. В больнице, например, ему могут подобрать паллиативное лечение, обезболивание, но глобально скорая не может что-то изменить.

Помимо эмоционально тяжелых вызовов к онкологическим пациентам, бригады скорой помощи всё чаще воспринимают как консультантов. Медиков вызывают даже тогда, когда угрозы для жизни человека нет:

— Приезжаем как-то на вызов к новорожденному, а там мамочка 17-летняя, которая только выписалась из роддома, ребенку пять дней. И они с мужем с такими полными ужаса глазами говорят: «Она плачет. Мы не понимаем, что с ней делать». И я час рассказывала этим молодым родителям, что делать с их новорожденной дочечкой: почему она плачет, из-за чего, как запеленать, помыть, как маме грудь размять, чтобы ребенок поел нормально. Я понимаю, что это в мои обязанности не входит, но и развернуться и уйти не могу: они ведь останутся с ребенком потом один на один. У нас очень часто случаются ситуации, когда звонят, чтобы мы приехали и помогли, например, бабушку повернуть, чтобы пролежни обработать. А она 100 килограммов весит, как я помогу?

Из раза в раз фельдшеры скорой помощи сталкиваются с угрозами и даже нападениями. Так, на одном из вызовов Виктории повредили шею:

— Женщина была с дочерью, обе пьяные. Помню, напала на меня сзади, потому что не хотела, чтобы мы оказали помощь дочери. В итоге дернула за волосы и свернула мне шею. Я потом, конечно, долго лечилась. Дошло до обращения в полицию.

При этом, несмотря на сложные вызовы, нехватку кадров и эмоциональное напряжение, Виктория ни разу всерьез не задумывалась о том, чтобы уйти из профессии.

— Я всегда шутила, что мы спецназ от медицины. По-другому и не назовешь, — говорит фельдшер.

По ее словам, нагрузка в скорой остается высокой всегда: в среднем за 24 часа бригада выезжает минимум на 13 вызовов, но это число ежедневно меняется.

— Если первые три года человек не уволился из скорой помощи, то он десяток лет проработает точно. Скорая — очень индивидуальная единица медицины, где остаются фанаты. Иначе просто не выдержишь, — говорит она.