Журналист Артем Краснов в авторской колонке проанализировал экономические риски

Экономика волнует россиян всё сильнее, причем в разных проявлениях — от растущей стоимости коммуналки до сокращения ассортимента товаров. Журналист Артем Краснов считает, что 2026 год будет своего рода тестом на прочность, который позволит понять, окажемся ли мы в «новых 90-х». Его мнение — в авторской колонке для 74.RU. YouTube вдруг подкинул ролик 35-летней давности с выпуском новостей за январь 1991 года. Помнит кто-то те времена? Тогда внезапно объявили обмен 50- и 100-рублевых купюр, и сдать их в банки нужно было за три дня. Около отделений скопились очереди. Люди, привыкшие к советской стабильности, растерялись. Банкиры с нахальным спокойствием объясняли, что за три дня главное — сдать купюры, а что касается выдачи новых — это вопрос технический, успеется (отличная позиция, господа банкиры). Целью той «павловской реформы» декларировалась борьба с теневыми сверхдоходами, но по сути государство пыталось сократить денежную массу, чтобы избежать разгона инфляции. Реформа провалилась. Вскоре СССР столкнется с гиперинфляцией, а доверие людей будет подорвано. Экономику ждет еще много приключений: эпоха бартера, задержки зарплат, приватизация, появление олигархов. У нас, россиян, хорошая травматическая память. Из 2026 года я смотрел тот ролик как хоррор. Мы еще не в январе 91-го, но трудно избавиться от предчувствия, что движемся куда-то туда. Что такое 1980-е годы для СССР? Высокие расходы на ВПК, изолированность и неэффективность экономики, падение цен на нефть. Это создало коктейль проблем, и каждая авантюрная попытка их решения в 1990-е лишь множила риски. Может быть, сейчас экономисты грамотней и не допустят разноса, как в 80-е и 90-е? Может быть. Не дай бог, как говорится. Но от параллелей сложно избавиться. Взять тот же «денежный навес», с которым боролась «павловская реформа», — он и сейчас немаленький. На счетах россиян — свыше 60 трлн рублей, то есть больше годового бюджета РФ. И этот навес — одна из причин сохранения высокой ключевой ставки. Банк России стремится примагнитить эти деньги на счетах, иначе они хлынут на потребительский рынок, что вкупе с кредитованием разгонит инфляцию. Кто-то скажет: четыре года пугают, четыре года живем и ничего. Но нельзя лечиться только энергетиками и обезболивающими. Четыре года экономика существовала на адреналине бюджетных вливаний и седативных заоблачной ключевой ставки. Но эпоха щедрости подошла к концу — «легкие» деньги, грубо говоря, кончились. В России вырос дефицит бюджета, а безболезненных способов его залатать как будто нет. Нефть дешевая, санкции злые, в Фонде национального благосостояния ресурсов осталось на пару инъекций, а занять на внешних рынках проблематично. Даже c Китаем это непросто, и пока договориться удалось только о юаневых облигациях. Что еще остается? А остается, по сути, два пути. Первый — потрясти население, то есть забрать у него «излишки» через повышение налогов, штрафов и сборов (это уже идет), или, допустим, через инфляцию — пресловутый «налог на бедных» (пока стараются избегать). Второй путь — печатный станок. Формально в России запрещено латать дыры добавлением нулей на счетах, но есть обходные пути наращивания денежной массы через льготные кредиты, аукционы обратного РЕПО, привлечение того же ФНБ. Это позволяет раздавать «вертолетные деньги» страждущим отраслям и регионам, но за счет высокой инфляции и обеднения уязвимых слоев населения (пенсии плохо бегают наперегонки с инфляцией). К слову, объем денежной массы (М2) с 2022 по 2025 год в России увеличился почти вдвое, с 65 трлн до без малого 130 трлн рублей, создавая тот самый «денежный навес», рискующий спустить курок гиперинфляции. На этих необеспеченных рублях мы сидим как на пороховой бочке. Среди экономистов все эти годы бушует спор: что лучше — буксующая экономика при низкой инфляции (выбранный сценарий) или относительно высокая инфляция при растущей экономике? Я не знаю, что лучше, это выбор из двух зол. Но есть ощущение, что игра на этом балансе зашла в тупик. Потому что каждое лекарство теперь имеет «побочки», которые чуть ли не хуже самой болезни. Пример — увеличение налогов и сборов. Это делается как раз для того, чтобы избежать включения печатного станка или других непопулярных мер. Государство хочет собрать деньги с бизнеса и населения, чтобы и бюджет подлатать, и нуждающимся помочь: погрязшей в долгах РЖД, угольной промышленности, аграриям, металлургам, а еще дефицитным регионам (а их уже большинство). Не забываем и про доминирующую статью расходов бюджета — на оборону, — которая превратилась в константу. Но при увеличении налогов возникает риск нового парадокса: это тормозит экономику (или уводит ее в тень), и поступления налогов по возросшим ставкам иногда не растут, а падают. Нужен пример? Утилизационный сбор, который после радикального повышения тарифов вдвое не дотянул до плана. Если бы экономика была мотором, то мы бы оказались в ситуации, когда топливоподача уже на минимуме, обороты падают, но система продолжает греться. Как с этим справиться — неясно. Усилишь охлаждение — заглохнешь, ослабишь — расплавишься. Когда проблема в низком КПД, сколько не закачивай топлива, обороты не поднимутся. Всё уйдет в трение, в перегрев. Вместо мотора получаем печку-буржуйку. Почему экономисты боятся стагфляции — явления, когда при стагнации экономики высокая инфляция? При этом цены растут на фоне беднеющего населения и закрывающихся предприятий. Стагфляции боятся, потому что она часто неуправляема и болезненна для общества. Ну представьте: работаете вы на заводе, который делает условный крепеж. И вот вас переводят на сокращенную неделю или увольняют, потому что заводу трудно. Вам говорят: «Войдите в положение, заводу надо расплачиваться по дорогим кредитам, платить высокие налоги, помощи от государства не светит…» Как итог — «оптимизация». Постепенно наступает момент, когда простаивать заводу чуть ли не выгодней, чем работать. Трение превышает полезную работу. И он отказывается от выпуска каких-нибудь шайбочек и болтиков, что создает их дефицит на рынке, провоцируя рост цен. Получается, одни сидят без работы, другие без товара, и они могли бы помочь друг другу, но черная дыра внутри экономики сжирает их взаимность. А потом начинается цепная реакция: проблемы одних предприятий запускают кризис у других, у банков множится число плохих кредитов, «вертолетных денег» не хватает и так далее. Острее всего такой период ощущают люди, которых выкинуло из экономического кругооборота: у них исчезает доход в момент, когда цены становятся зловещими, а у государства мало рычагов для помощи. И происходит это обычно неравномерно по обществу: кого-то сократили, кого-то нет. И те, кому повезло сохранить доходы, будут заниматься виктимблеймингом: мол, уволенные сами виноваты, надо было работать лучше, учиться лучше, брать пример с нас. Но эти разговоры лишь отвлекают от сути проблемы. Любой человек может быть эффективен, вопрос лишь в том, как предложить ему что-то мотивирующее. А когда предложить нечего, мы все неэффективны. На ноль сколько ни умножай… По формальным признакам стагфляция еще не началась: скачок цен в начале 2026 года можно списать на эффект от повышения НДС. Но успокоится ли инфляция или потребует реакции Центробанка — вопрос открытый, итоги мы увидим весной. В любом случае трудно избавиться от ощущения, что мы с упорством носорога движемся к территории непопулярных мер и трудных решений, как было на стыке 1980-х и 1990-х. Я настраиваюсь на событийный год. Пристегнитесь.